Когда меня привезли на обыск, Юрка уже спал. В нашу с ним маленькую комнатушку набились три опера, понятые, моя мать, с трудом сдерживающая истерику, и я. Зажгли весь свет, который возможно, вывалили на пол всю одежду и все книги из книжного шкафа, ходили по этому ногами, громко разговаривали… Присела на край софы, чтобы Юрка чувствовал, что я рядом, и не проснулся. Ни к чему ему все это видеть. Прощалась. Я не знала, что меня отпустят под подписку о невыезде. Что государство, скрипя заржавелыми шестеренками, все же отсрочит на полгода нашу разлуку. …
Сквозь вой, стон, вопли тюрьмы слышался детский плач. Сначала я подумала, что это галлюцинация. В нашей тюрьме не было камер, где содержались женщины с детьми. И не было никаких условий их там содержать.
Дежурный, че там - баба с ребенком?
- Нет, это радио…
Ребенок плакал всю ночь. Никто из нас не спал. Нервно курили. Сорвись хоть одна - и заголосил бы побабьи весь белгородский централ.
…Сердце бешено колотилось. Нет, конечно, я не рассчитывала, что нас оправдают по кассационной жалобе. Но… Я должна сказать напоследок, что думаю обо всем этом, и так больно, черт возьми!
"Бессмысленно давать какой-либо срок за мои политические убеждения, они не изменятся - лучше сразу убейте меня. Я просто не понимаю,кого вы наказали? Моего сына и престарелых родителей, отобрав у них родного человека? Вы способны лечить и воспитывать моего ребенка? Обеспечивать моих родителей? Вы наказали моих студентов, лишив их достойного преподавателя… Кто из нас представляет большую опасность для общества?"
Суд постановил передать Юрыча органам опеки и попечительства. Опекуном стала моя мать. Сколько порогов обила она ради этого, сколько перенесла унижений - только бог свидетель…
Все полтора года я дико тосковала по Юрке. Первые полгода запретила всем присылать его фотографии, на фотографии детей своих сокамерниц никогда не смотрела. Все же, несмотря на нашу разлуку, я рада, что он не был со мной в тюрьме. Что к его детским трагедиям не добавилась еще одна. Что он наблюдал все как бы со стороны. Да, Юрка знал о происходящем. Ему было целых семь лет, когда против меня и активистов белгородского НБП завели уголовное дело. Мы вместе носили передачи в изолятор "дяде Мише" и "дяде Леше". Он выучил на пятерку русский язык, чтобы писать мне письма. Но… К его детским трагедиям все же добавилась лишь половинка - можно сказать, Юрычу дали условный срок... Мы до сих пор не вместе волею судьбы и правоохранительных органов, но Юрка знает, что его мать на свободе, что ей ничто не угрожает. Он чувствует это.
