Алексей Соловьев (называли все его, естественно, Соловей) появился в Нижегородском отделении НБП вместе с "толпой детей" (как их все тогда называли), по-моему, где-то в 2002 году. "Детьми" их называли, потому что было им всем лет по 14-15, и некоторые "старые" нацболы, которые к тому времени были уже целых два (!) года в партии, испытывали "чувство превосходства" над "детьми". Как очень быстро выяснилось – совершенно напрасно. "Дети" вскоре стали основной "митинговой" силой отделения – самой многочисленной.
Соловей - это русский Будда. Будда с улицы Паскаля. Парень из ПТУ, сумевший непостижимым образом абстрагироваться от окружающего мира, оторваться от окружающей его поганой среды и провести процесс самоидентификации, который редко удается формальным интеллигентам. Я редко встречал ПТУ-шников, читающих Сартра. Соловей читал - и не только Сартра.
У Соловья совершенно потрясающее чувство юмора - я бы сказал обэриутское. На одном из наших "выездов" в Ковров, случившемся по инициативе Ирины Табацковой в том же 2002 году, нас задержали менты. Стали выяснять с какой целью мы приехали в Ковров, почему нам не сидится дома и т.п. Соловей ответил: "Я пишу книгу и приехал набраться впечатлений". После такого ответа 16-летнего юноши с
откровенно рабоче-крестьянской физиономией, одетого в поношенные тренировочные штаны, кроссовки и сидящую на нем мешком куртку, менты почувствовали, что спросить им больше нечего. Абсолютно.
Может быть, Соловей действительно пишет книгу. Я уверен, если он ее напишет и сочтет нужным показать – мало никому не покажется.
По приглашению все той же Ирины Табацковой в прошлом году нижегородские нацболы приехали поддержать акцию работниц каких-то текстильных предприятий в город Вязники Владимирской области. Не помню уже, в чем была суть конфликта текстильщиц с руководством предприятий, на которых они работают – то ли у них зарплата низкая, то ли ее не вовремя выплачивают, толи и то, и другое вместе. Еще на подходе к
месту проведения акции нас задержали менты - всех, кроме Соловья. Менты приняли его за местного. И действительно - всего через час после этого события Соловей пил самогон с местными гопниками и посредством мобильника осуществлял связь задержанных нацболов с окружающим миром. Наверное, с тем же успехом, Соловей мог бы раствориться в любом социуме.
По сведениям, поступающим из СИЗО, он и там чувствует себя вполне нормально: тюремный социум его также принял за своего. Я вполне допускаю, что ему там вполне весело - от того, что люди, которые его упекли за решетку, оказались в дурацком положении. Они хотели наказать Соловья, а наказали себя, и теперь не знают что делать с Соловьем в тюрьме точно так же, как не знали что делать с Соловьем на воле. А для Соловья тюрьма мало чем отличается от общечеловеческой "воли". Для него тюрьма – это просто здание, в котором находятся люди, и не более... В этом здании есть правила, но "правила" есть и "на воле". И те, и другие "правила" Лёхе одинаково неинтересны. Он их даже не нарушает, поскольку не замечает их. Для Соловья СИЗО -не место наказания, потому что "наказать" Будду вообще невозможно.
Уже после того как Алексей оказался в тюрьме за акцию в Администрации президента, мне довелось побывать у него дома. Комната, в которой живут Соловей и его мать, находится в общежитии на улице Паскаля, это один из "рабочих районов" Нижнего Новгорода. Строение это, по всей видимости, раньше было общественной баней. Во всяком случае, архитектура строения, застарелый запах плесени и чудовищная влажность внутри помещения, свидетельствуют о его прежнем предназначении со всей очевидностью. Видимо, руководство завода "Двигатель революции" (которому принадлежит здание), выпускавшего
некогда двигатели для каких-то востребованных народным хозяйством механизмов, а теперь специализирующееся на изготовлении "черных ящиков" для активно падающих российских самолетов- вертолетов, однажды решило что селить рабочих где-то надо, а вот мыться им необязательно. И сделало из бани общагу.
Впрочем, комната Соловья и его мамы, хоть и свидетельствовала об исключительной бедности ее хозяев (вся "обстановка" этого жилища состояла из ветеранского вида кровати, дивана, стола и нескольких стульев) контрастировала с тем, что было за ее дверью. В комнате не было затхлого запаха бани, готовящейся еды и сохнущих в коридорах общежития тряпок. Это была хорошая, правильная комната. В ней не было ничего лишнего, никаких даже самых простых предметов комфорта. И она была полностью изолирована от внешнего мира. Это была комната русского Будды.
